Люди не относились к любимым им существам. Он их плохо понимал, не нравились ему их нелепый вид, запахи, громкие звуки им присущие. Запоминал их плохо, с трудом различал, кто есть кто; частенько не мог определить пол особи, к нему подошедшей или его позвавшей, ее возраст, степень знакомства или даже родства с ним; смысл с ней, с особью, общения, - чего смотришь? Совершенно не запоминал он их имён, мест встреч, обещаний и обязательств и уж совсем путался в смыслах совместного с ними сосуществования. С одной стороны, есть, конечно, хочется, а с другой - нафиг вы мне нужны. Сам и пропитание найду и смысл жизни.

Вырос он в самом центре Ленинграда в доме музыкантов и музыку в любом виде не переносил. При звуках фортепьяно, скрипки или любого вида трубы начинал выть, скрести пол когтями, нервничать. А уж оркестровые звуки вызывали в нем такую панику, что он вырывался из любого помещения и убегал «куда глаза глядят», только б подальше. И долго не возвращался, иногда никогда.

Убежал однажды так далеко, что добежал до Порта и надолго стал обитателем портовых улиц и подворотней.

Ни подруг, ни детей Бог ему не дал. Несколько приблудышей он воспитал, выкормил и выгнал на волю. Долго терпеть чужие несчастия не мог. Своих хватало.

Впрочем, себе он совершенно не сочувствовал, бед и болезней не избегал, боли не боялся. Пару раз его правую лапу переезжали автомобили и он долго бездвижно лежал голодая, потом полз, потом хромал.

Уже ближе к старости его поймали сетью живодеры и испытывали на нем какие-то вакцины, из-за чего он совершенно облысел и покрылся струпьями. В приличном месте он уже появиться не мог. Его отгоняли палками и ногами от детей. Милиционеры несколько раз брали его «на мушку», но промахивались. Во двор Храма, где ему раньше подавали и лечили, больше не пускали. Подкармливавшие до того бомжи, его компанией стали брезговать и близко к себе не подпускали.

Однажды он спасался от лютого мороза в вагонах масокомбината на портовых путях, умудряясь запрыгивать в них прямо во время маневрирования состава. Там, зарываясь в туши коров, он пытался согреться и замёрз окончательно. Его окоченелое безволосое тело нашёл станционный стрелочник и оттащил в свою будку, решив, спьяна, что из этого телёнка что-нибудь да сварится. Вода в процессе кипячения оживила его и он успел выскочить из таза ошпаренный, но в сознании. Помер от удара только стрелочник, увидев такое чудо.

Прожив зиму в опустевшей будке и доев запасы стрелочника, он решил искать наконец место для дожития. Вариантов было немного. Свалка, но там за место и пропитание надо было драться с молодой стаей, чего уже ой, как не хотелось. Кладбищенская служба, ему когда-то обещанная знакомым сторожем, но жив ли? И, наконец, в Доме престарелых, как он недавно обнаружил, проживала теперь семейная пара его прошлых хозяев с Лиговки. Можно было бы попытаться им о себе напомнить. Но как, в таком голом виде?

Он попробовал все варианты. Не получился ни один. Сторож помер, хозяева не признали, для свалки ни зубов, ни шансов не хватило.

Несколько недель наш пёс проголодал. И решил порыбачить, или чайку ухватить, или съестной мусор с кораблей найти, или утонуть, в конце концов, как получится. Прыгнул с высокого пирса, плюхнулся в невскую воду, барахтается. Ни рыбки, ни чайки. Пошёл ко дну, но заскучал о жизни и попробовал всплыть. Получилось.

Его увидели с борта большого индонезийского сухогруза, ожидавшего выхода в канал. Бросили спасательный круг, подтянули и подняли на борт. Несчастный русский пёс, лысый, беззубый и тощий, вызвал в индонезийцах умиление и национальную гордость. Впервые в жизни ему повезло. Накормили, отогрели и через полгода выпустили на пляж Мьянмы, проплывая мимо. Дальше, увы, корабль шёл на металлолом.

Его приняла за своего стая бездомных собак, квартировавшая при шалаше буддийского монаха. Каждое утро встречал он солнце из океана, куда ушёл его корабль, и каждый вечер туда же в океан солнце провожал. В один из закатов, лёжа на песке, мы познакомились и разговорились. Подружились, можно сказать. Ленинградцы всё ж.

Санкт-Петербург, 2008